Войти
Пятница, 20 апреля, 2018

Город старый, а я молодая-3

город Ковров

 

А какими были и как жили ковровчане в 50-60-х годах прошлого века?  Пока еще не успели очерстветь душой и надеть на себя железные маски равнодушия? Об это вспоминает писательница Маргарита Лосевская.

Продолжение. Начало опубликовано 12 и 13 августа.

Переступаю порог и оказываюсь в узком, плохо освещённом коридоре, вдоль которого двери кабинетов, обитые чёрной, местами рваной клеёнкой. На табуретке стоит зелёный эмалированный бак с краником и кружкой на цепочке. В нём питьевая вода для посетителей. Под баком - таз с плавающими окурками. Уборщица тётя Маня, она же истопник, она же сторож, она же дворник, убирает от печки лишние дрова, оставшиеся после утренней топки.

Вхожу в канцелярию. Завладеваю пишущей машинкой. Печатаю решение по бракоразводному делу. Спешу. На машинку может возникнуть ещё один претендент, а то и два сразу. Делопроизводитель Женя Покрышкин сшивает большой иглой с суровой ниткой листы толстого дела. Он подстрижен «под бокс», на нём - хромовые сапоги «в гармошку». Пришёл адвокат Гоухберг Александр Семёнович, высокий, с выступающим животом, выпуклыми водянистыми глазами. Спрашивает:

- Ну, как, Евгений, оформил дело? Мне надо его изучить.

- Не успел. Подождите немного.

Гоухберг садится и ждёт. Как бы между прочим, рассказывает о том, что его дочь в Москве - известная детская писательница. Эту байку мы слышим неоднократно. Потом он заявляет:

- Покрышкин, а ты знаешь, что древнееврейские фамилии оканчиваются на «ин», как твоя фамилия?

- Так, может быть, древние евреи и есть мои предки.

- Не исключено!

Оба улыбаются. В комнату влетает Галя Бобкова.

 - «Помаешь» сказал, чтобы ты вызвала заседателей по делу об изнасиловании.

Подхожу к телефону, выполняю поручение. Дело назначено на завтра в выездном заседании в деревне К. Поехали туда на милицейской машине, прозванной в народе «воронком». В кабине - водитель и Александр Лаврентьевич. В отсеке кузова за дверью с решётчатым металлическим оконцем - подсудимый. В другой части кузова - два милиционера-конвоира, две заседательницы, помощник прокурора, Татьяна Владимировна, и я, секретарь. Мы теснимся на деревянных лавках, прибитых к стенкам машины. На просёлочной дороге трясёт по всем ухабам. С трудом удерживаемся на сиденьях, иногда почти падаем друг на друга.

В деревенском клубе полно народу. Суть дела: двадцатишестилетний деревенский парень избил и изнасиловал старуху, лежащую на печке, ворвавшись в её незапертый дом. Мне - 18 лет. Никогда темы половых взаимоотношений не обсуждались в моём присутствии ни в школе, ни дома. А здесь такая жутко-обнажённая ситуация! Когда допрашивали подсудимого, моё лицо пылало. Я закрывала его ладонью левой руки, а правой писала протокол. Левым локтем придерживала бумаги. Было очень неудобно. Но в этой позе я просидела в течении всего суда. Прокурор задала вопрос:

 - А вас не смущало, что вы насилуете и избиваете старую бабушку? Вашей бабушке, наверно, столько же лет?

 - Нет, я закрыл ей лицо клеёнкой, которая лежала на печке.

В зале - возгласы, смех. Приговор был суровый. «Припаяли» ему «на полную катушку». Позднее был сделан шаг в цивилизацию. Издан процессуальный закон, предписывающий рассматривать подобные дела в закрытых судебных заседаниях.

По делам, касающимся интересов несовершеннолетних, в качестве их представителя в суд приходила инспектор ГОРОНО Калугина Софья Порфирьевна. Почти все звали её «тётя Соня». Худая, маленькая, слегка сгорбленная старушка с интеллигентным лицом. Широкий лоб, удлинённый нос с нерезкой горбинкой, узкий подбородок. Очки в металлической оправе, напоминающие пенсне. Волосы, - совершенно белые, зачёсаны надо лбом, на затылке подстрижены по прямой линии, как у судьи Бурмистровой. Красивого рисунка брови и густые ресницы - тоже белые от седины. Глаза её голубые, излучающие доброту, мне очень нравились.

Она могла быть резкой, нелицеприятной. Но с симпатичным ей человеком или с ребёнком бывала улыбчивой, мягкой. Глаза её сияли тёплым голубым светом. Она постоянно «смолила» длинные тонкие папироски. Слово «сигарета», кажется, ещё не витало в ковровской речи. С поручениями суда я бывала у тёти Сони в ГОРОНО и в её доме на улице Урицкого. Она часто звонила директорам предприятий, добиваясь материальной помощи для сирот и многодетных семей. С некоторыми из них за долгие годы общения была «на короткой ноге» и не стеснялась в выражениях. Иногда, в случае удовлетворительного ответа на её просьбу, радовалась, как ребёнок, и могла шаловливо выкрикнуть в трубку:

- Прощай, Алексей Иваныч, целую тебя в попу!

Это в знак особой признательности и благодарности. В то время отношения были проще и добрее. Люди ещё не укрылись в железные скафандры официоза, не надели холодные казённые маски. Как-то, придя к тёте Соне в кабинет, я застала у неё девочку, лет 12-ти, очень смуглую, с кудрявыми волосами и грустными, выразительными чёрными глазами. «То ли цыганка, то ли испанка», - подумала я. Тётя Соня куда-то долго звонила. После ухода девочки я спросила:

- Кто она? Цыганка или испанка?

- Не знаю. Сирота. Родители не известны. Но она очень талантлива по скрипке. Устраиваю её в музыкальную школу.

Когда тёте Соне не удавалось выхлопотать для своих подопечных материальную помощь из бюджета или от предприятий, то она отдавала им часть своей скромной зарплаты. Поистине лепта вдовицы! Она была одинока, бездетна. Муж её репрессирован и расстрелян в 1937 году.

Как-то я пришла к тёте Соне домой из суда перед обеденным перерывом. Отдала ей судебную бумажку и хотела уходить. Она остановила меня и предложила чай. Поставила на стол карамельки и сухарики, налила чай. Был летний день. Сноп солнечного света падал в окно. Тётя Соня спросила:

- Будешь ли в этом году поступать в Казанский Университет?

Она знала о моей прошлогодней попытке.

- Да, готовлюсь к экзаменам.

- А, знаешь, я там училась на Высших женских курсах в 20-е годы. Вокруг было много интересной, умной молодёжи. Приложи все усилия, чтобы поступить.

Вдруг я поняла, откуда этот её образ: стрижка, тонкие папироски. Курсистка! Сидя на сундуке, опираясь спиной о стенку, она затянулась своей «пахитоской» и, прищурив глаза, внимательно уставилась на меня, произнесла странную фразу:

- Какая же ты хорошенькая! Я тоже в молодости была красивой. Вернее, я не была красивой, но была молодой, а, значит, была и красивой.

Я смутилась и покраснела. Через мгновение, посмотрев на неё, подумала: «Да, глаза у неё, наверно, были очень хороши»! Осмыслив высказывание тёти Сони, теперь я понимаю, что красота - это молодость. Образ тёти Сони с её альтруизмом и драматической судьбой ярко представлен в книге А.С. Плоткина «Безумно болит душа». Я благодарна ему за это. Не могу согласиться только с его внешней трактовкой. Тётя Соня у него предстаёт, как добрая, но Баба Яга. Я её восприняла и запомнила внешне более симпатичной. Опасаюсь, что некоторые детали образа (сигаретки, высказывания) могут вызвать возражения. Но если это убрать, то растает и сам образ. 

Маргарита Лосевская.

В материале использованы иллюстртивные фото.

 

Продолжение следует.

Для добавления комментариев на сайт, Вам необходимо войти на сайт или зарегистрироваться.